1862-1882

Вторая глава книги С.Н.Масловой «Мои воспоминания», Часть I

Больше сея любве никотоже имать,

Да кто душу свою положит за други своя.

                                                                                       Ев. Иоанна, ХV гл., 13й стих.

    Как изобразить мне вам, детки, любящий образ отца моего? Как вдохнуть в мой рассказ его любовь к нам, детям, чтобы этою любовью веяло от него? Чувствую, что мое перо никогда не в силах будет очертить его вполне рельефно, и только слабым отблеском его личности будет мой рассказ…

    Теперь, когда его нет больше с нами, оглядываюсь я на жизнь свою с начала, и много картин проходит передо мной, и каждую картину, как луч солнца, освящает присутствие отца, греет его любовь и ласка…

NI_Maslov001
Николай Иванович Маслов. Из семейного архива.

   Вот вижу я себя маленькой, маленькой девочкой с куклой в руках. Зимний вечер. В нашей столовой старого ливенского дома горит на столе лампа под зеленым абажуром; папа и мама сидят у стола и читают. Папа – в халате и туфлях, с папиросой в деревянном мундштуке, – на своем любимом месте, возле окна. Окно покрыто ледяными узорами; в передней тикают часы. Я входу. Папа откидывается в кресле и берет меня на руки: «Ну, что тебе, маленький человечек?» – в дверях показывается няня.

    – Душечка, вам пора спать, – прощайтесь!

    – Ах, еще полчасика, пожалуйста! – мне так хорошо на коленях у отца.

– Мама, можно еще полчасика? – спрашивает отец, лукаво подмигивая мне.

– Можно.

Я остаюсь. Папа вынимает часы, заставляет меня дунуть, и крышка хлопает меня по носу. Это необыкновенно весело. – Я трогаю папу за подбородок.

– Папочка, отчего это у тебя булавочки?

Отец смеется.

– Булавочки? А вот побреюсь завтра утром, и булавочек не будет.

Полчасика проходит очень скоро. Няня уже опять в дверях. – «Ну, теперь пора!» – я нехотя слезаю с колен.

– А как же дым то, папочка? – вспоминаю я вдруг.

– Ну, тащи скорее свою кадочку.

Через минуту я возвращаюсь с деревянной кадочкой в руках. Отец напускает в нее дыма, плотно закупоривает ее, и я отправляюсь спать с веселой перспективой – выпустить дым, как только проснусь завтра утром.

Я стараюсь встать так, чтобы пить чай вместе с папой: он всегда наливает очень сладко. Но он не любит, чтобы за столом шумели и болтали: он думает, покуривая трубку и прихлебывая чай. Поэтому я стараюсь сидеть смирно. А если за чаем кто-нибудь есть у папы, – я совсем не показываюсь. Тогда я слышу из детской голоса больших и стараюсь не шуметь игрушками.

Папа спит после обеда. Когда время ему вставать, мама посылает меня будить его. Я его толкаю, целую; он не слышит. Тогда я схватываю его за нос: это всегда помогает. Он просыпается, берет меня к себе, целует и гладит по головке. Когда он умывается, я держу его полотенце.

В сумерках папа любит стоять у печки и греться. Я верчусь возле. Мы разговариваем. Мне бы так хотелось иметь гору!

– Папочка, устрой мне гору!

– Мама не позволит: ты простудишься. Вот, когда будешь больше и крепче, мы велим сделать гору. Я куплю салазки, и ты будешь кататься.

– А где мы поставим гору? Как ее делать? – на все это он отвечает.

А то вдруг начнет шутить.

– Дочка, хочешь: я продам тебя на базаре?

– Зачем?

– Я куплю себе другую дочку.

    Я беспокоюсь.

    – Нет, папа, не продавай! Я тебя люблю, а другая дочка не будет любить.

    – Вот это – дело, – говорит отец и садится в свое любимое кресло, приготовляясь покачать меня на ноге. Я это очень люблю, и не успеет он накинуть ногу на ногу, как я уже карабкаюсь на сапог, цепляясь за папины руки, чтобы не упасть.

    А иногда, тоже в сумерки, он учит меня петь, сначала басом и протяжно: «Воскресенье, понедельник, вторник, среда!» – потом дискантом и очень скоро:

    «Четверг, пятница, суббота,

    Четверг, пятница, суббота!… «

    Это меня так забавляет, что я стараюсь изо всех сил, а папа хохочет от души, подтягивая мне.

    Мне очень хочется иметь братца. Каждый день я молюсь утром и вечером: «Господи, Боже мой! Пошли мне братца!» И Бог посылает мне его. С первым ясным представлением о брате в моей памяти, связана вот какая картина. Мы в деревне. День ясный и теплый. Папа и мама сидят на балконе; внизу, возле кучи песка, – мальчик, которого нарядили в первый раз в панталончики и желтенький китель; он возится в песке, неуклюжий и толстенький.

    – Адам Адамович! – говорит отец, указывая на него с улыбкою. Он протягивает Адаму Адамовичу руку с вытянутым указательным пальцем; Адам Адамович зажимает палец в пухленький кулачок и идет с нами гулять, держась таким образом. Мы ходим по цветнику, потом по парникам. Сережа садится поочередно на все арбузы, лепеча «абу».

    Мама учит меня азбуке. Я отыскиваю буквы во всех газетах и книгах. Когда я в состоянии составить слова, я с гордостью читаю папе: «Спетербургские ведомости».

    – Умница, дочка! – говорит он, гладя меня по головке. Учись, учись! Надо учиться. Я не буду любить тебя, если ты будешь плохо учиться. И в маленькой головке складывается первое понятие о необходимости учения.

    С шести лет мне взяли гувернантку, и я начала заниматься правильно. Тут возникает новая серия воспоминаний. Тут больше – разговоры, и разговоры о том, что я учу, что я читала. Надо было видеть, с какою любовью и радостью замечал во мне отец признаки любознательности, которая составляла отличительную черту его собственного детства! Как живо разделял он мой интерес к героям детских книг, занимавших мое воображение, и как вместе с тем старался всегда направить детский ум к более глубокому пониманию прочитанного. И при каждом удобном случае, чем старше я становилась, тем чаще повторял он мне, что надо знать и учиться, что без знания – горько и трудно жить на свете…

    Я много всматривалась в отношения отцов к детям, и таких простых, хороших, теплых отношений, как те, которые существовали между нами и нашим отцом, еще не видала; большей частью, отцы держат себя далеко от детей, особенно маленьких. Удручаемые заботами вне дома, они предпочитают тишину, спокойствие семейного уголка шумливому и подчас надоедливому детскому обществу… У нас же отец был первым другом и поверенным наших маленьких горестей. Откуда бы он ни возвращался, дети бежали к нему, и никогда не отказывал он им в ласке или теплоте слов. Не заключите из этого, детки, что он все находил в нас хорошим. О нет! Он был очень суров, и сильно доставалось тому, в ком замечал он какое-нибудь дурное свойство. Особенно не любил он лени и самомнения.

    – Я выбью у тебя муху из носа, – говаривал он, если замечал, что кто-нибудь из детей слишком высоко ценит себя. – Ты полетишь у меня легче пуха!

    Он любил сравнения, и часто речь его была образная.

    Зато и ласкал, и лелеял же он детей, когда бывал доволен ими! Сколько игрушек, сколько лакомств являлось к их услугам!

    – Слушайся, не ленись, учись, и я ничего для тебя не пожалею, – говорил он.

    Когда отвезли меня в пансион, он говорил начальнице:

    – Будьте с нею построже! Требуйте, чтобы она училась! Если будете чем недовольны, скажите мне: мы все исправим.

    И в этом же пансионе, когда оказалось, что я учусь хорошо и оправдываю его надежды, он мешками возил лакомства, так что его приезд бывал праздником для целого класса. Не забуду я моих путешествий с папой из Москвы на Рождество и Святую, когда он приезжал брать меня домой. Сидим мы, бывало, в гостинице и беседуем так мирно и славно. Я рассказываю о своей жизни, об учителях, о подругах, а он расспрашивает и смеется. А там едем мы по железной дороге. Тесно ночью; мне негде протянуться. Он посадит меня рядом с собою, подставит плечо и сидит, не шелохнется, пока я сплю на воротнике его шубы…

    А его приезды в Москву, когда вся семья переехала туда для воспитания детей? Я становилась старше; он брал меня на прогулки, в театр с собою. По возвращении из театра сидели мы с ним и беседовали за чашкой чая до поздней ночи. Особенно интересны были эти беседы в последний год, когда я кончила курс, и он говорил со мною, как с товарищем, делясь своими интересами, и выслушивая с улыбкой снисхождения мои подчас детские и неопытные суждения о жизни и людях. Многое выяснилось мне из этих бесед…

    Но я замечаю, что слишком увлекаюсь своими личными воспоминаниями. Бросим же беглый взгляд на семейную жизнь Николая Ивановича после женитьбы, чтобы потом перейти к его общественной деятельности. Два периода ясно обозначаются в этой семейной жизни Николая Ивановича: первый – до 1877го г., едва ли не самый спокойный и приятный для него, и второй – с 1877го года, года переезда его семьи в Москву, и до его смерти.

    Остановимся сначала на первом периоде. Сделавшись семейным человеком, Николай Иванович свил себе гнездышко; его наклонности к гостеприимству получили наибольшее развитие, и дом его стал самым открытым в городе. Кто бы ни приехал в Ливны: чиновник ли для занятия служебного поста, доктор ли, инженер, – все знакомились с Масловым, у которого всегда можно было найти радушный прием и приятно провести время. Так у нас и были постоянные гости. Редкий праздник обедали мы одни; редкий вечер не играли у нас в карты. Николай Иванович всем отворял двери своего дома и всех принимал одинаково хорошо; одного только требовал он: чтобы на него смотрели, прежде всего, как на человека и равного, чтобы не вздумал кто–нибудь принимать его любезность за заискивание. Он помнил всегда, что относительно общества он был поставлен в исключительные условия, как человек, принадлежащий к купеческому званию. Если теперь, может быть, взгляды начинают изменяться, то прежде, что такое были купцы в глазах дворян! Подобострастные куклы, которые были готовы переносить всякие оскорбления, лишь бы дворяне терпели нас в своем обществе; невежды, неучи, которых можно было приласкать в хорошую минуту, а потом безнаказанно оттолкнуть… Николай Иванович высоко держал свое знамя… Вот случай, который ярко обрисовывает его в этом отношении.

livny012    Он был хорош с одним богатым помещиком Ливенского уезда, человеком очень умным и влиятельным, и который семейству его жены приходился даже несколько сродни. Я помню, как часто бывал у нас Б–в, обедал, как после обеда подавали ему чашку кофе, и он ходил по комнате взад и вперед, глотая его понемножку, и покуривая из длинной трубки. Отец тоже курил тогда из такой трубки, и долго, бывало, говорят они, окутанные облаком дыма. Помню, как этот Б–в ласкал и нас, детей, возил нам подарки, гостинцы. И что же? В один прекрасный день произошел разрыв, да такой разрыв, что прежние приятели перестали кланяться друг другу. Подробно не могу рассказать, как было дело: я была мала, чтобы вникать, да и не в этом суть. Я знаю, что были назначены земские выборы (отец участвовал в них, как землевладелец, потому что после женитьбы приобрел имение), – что на этих выборах отец и Б–в должны были вместе провести какой то вопрос и условились об этом заранее, – но в самый день выборов Б–в смалодушничал, перешел на другую сторону, не предупредив отца и этим поставил его в неловкое положение. И главное, что когда отец спросил у него объяснение, он ответил ему как–то свысока, намекая на свое дворянство, – словом, оскорбил его, и этого было довольно: носа Б–ва с тех пор не было в нашем доме.

    Общество, которое собиралось у Николая Ивановича принадлежало преимущественно к местной интеллигенции: доктора, судебные следователи, исправник, помещики, за исключением некоторых «аристократов», которых семьи держались особняком; да и те впоследствии отложили свою спесь и стали тоже бывать. Со своими прежними знакомыми из купечества, Николай Иванович лично продолжал сношения; но они носили деловой характер и ограничивались мужской половиною общества. После свадьбы, правда, он сделал для формы всем обычные визиты; но насколько было развито тогдашнее купеческое общество, можно видеть, что на эти визиты ответили его жене всего одна или две дамы. Ясно, что с такими понятиями о самых обыкновенных приемах вежливости, они не могли составить приятного знакомства. Николай Иванович к тому же хорошо понимал, что и они сами, эти дамы, и его жена взаимно чувствовали бы себя стесненными, и потому ограничил отношения к купеческому обществу только мужской ее половиной. Мужчины заходили утром к Николаю Ивановичу «по делу» и проходили в кабинет; некоторые из них приглашались Елизаветой Васильевной на кофе; если же гость заставал семью за обедом, ему ставили прибор и оставляли без разговоров. А по вечерам, за редкими исключениями, никого из них не было видно: тогда преимущественно собиралось интеллигентное общество. Николая Ивановича любили в обществе за светлый ум, за радушие и веселость: никто не умел лучше шутить, острить в минуты хорошего расположения духа. Но его и боялись: многие подленькие душонки чувствовали, что он видит их насквозь и дрожали, зная его манеру вдруг при случае высказать правду. А в купечестве теперь перед ним благоговели. Городской голова бегал к нему за советами, и Никола, над которым сверстники когда–то смеялись, теперь распекал этих сверстников за промахи, толковал им смысл тех или других законов и учреждений. Они же слепо подчинялись ему, чувствуя его ум и нравственное превосходство.

    Вот каково было, так сказать, внешнее положение семьи Николая Ивановича в обществе.

    Внутренняя жизнь его текла мирно и ровно. Зиму мы проводили в городе, лето – в деревне. При детях были: русская гувернантка для занятия научными предметами и музыкой, также французским языком, – и немка–бонна. К этому же периоду до переезда семьи в Москву относятся: постройка нового дома и мое поступление в пансион. Последнее событие более касается меня лично и важно для обрисовки личности Николая Ивановича преимущественно по той заботливости, которой он окружал меня как отец, во время своих поездок со мною, – и я уже упоминала об этом. На постройке же дома остановлюсь немного: с ним связано у нас столько воспоминаний!

    Я помню: давно, давно, когда я была еще совсем маленькая, отец уже говорил о постройке дома как о своем заветном желании. Помню потом, как он приносил различные планы, как рассматривал их вместе с матерью, как я просила, чтобы мне «выстроили» отдельную комнату… И отец обещал мне комнату.

    И вот, в 1872м году рано перебрались мы в деревню. Лето стояло теплое; началась постройка. Только что успели сломать старое здание, как напротив, через улицу, вспыхнул пожар и громадное зарево осветило фундамент нового дома. В середине лета как–то взяли меня в Ливны. Помню мой восторг при виде огромного, как мне казалось, воздвигающегося здания. С каким–то почти благоговением ходила я по подмосткам, смотрела вверх, смотрела вниз и никак не могла составить себе ясного понятия о комнатах. – Долго прожили мы тогда в Новоселках. В это лето родилась наша младшая сестра, единственная, которая не видела старого дома. Мы переехали в город 15го ноября. Папа встретил нас в высоких, светлых комнатах, смеясь нашей радости.

    – Что, хорошо? Довольна ты своей комнатой?

    Я была в восторге: большая комната в два окна!

    Но тут же припоминается мне восклицание, которое вырвалось в тот день у отца, когда он ходил взад и вперед по анфиладе комнат.

    «Экий сараище!» – сказал он.

    Он любил во всем простор и свет. Что бы ни затевал он, все хотелось ему сделать, как можно лучше. Так и в постройках. Он впоследствии сам не раз говорил, что не надо бы строить такого большого дома, – а увлекся и выстроил. Не менее нашей семьи обрадовалась новому жилищу гувернантка наша, Елизавета Афанасьевна. Она поступила к нам в феврале того же 1872го года, и хотя еще немного времени прожила у нас, но успела привязать к себе детей и полюбить Николая Ивановича. Перед последним она просто благоговела, называя его всегда умнейшим и благороднейшим из людей. Обратите внимание, детки, на эту личность! Она появится, и будет играть видную роль в конце моего рассказа. И папа любил ее. «Отчего это они так бегут к вам? – говорил он Елизавете Афанасьевне о детях. – Это значит, что вы их любите и умеете с ними ладить!»

    Лето 1877го года было последним, проведенным мною в родной обстановке так, как она сложилась до переезда семьи в Москву. Я была, по болезни, освобождена от экзаменов и приехала в Ливны в начале апреля. В то время весь город был взволнован ожиданием предстоящей войны. Кроме газет, многие из жителей подписывались на особые телеграммы, в том числе и мы. В столовой у нас висели карты Европейской и Азиатской Турции, утыканные булавками для обозначения хода войск. С каждой телеграммой собиралось по нескольку человек; велись оживленные разговоры. Жаль, что мало вслушивалась я тогда в них! Когда с летами общественные интересы становятся понятны, хотелось бы уяснить себе взгляд человека близкого и любимого на тот или другой вопрос, да поздно: нет его больше! В июне повезли Сережу экзаменовать в Москву, и он был зачислен учеником первого класса частной классической гимназии Поливанова. В июле уехала от нас Елизавета Афанасьевна, а в августе и вся наша семья тронулась в дальний путь.

    Ливенский дом был убран и преобразован: нижний этаж отдался в наймы, под банк, а в верхнем устроили квартиру для Николая Ивановича – одинокую квартиру! Там поселился он с Авдотьей, чтобы снова зажить одинокою жизнью, как, бывало, до женитьбы, в старом доме…

    Поезд отходил вечером. Много знакомых собралось на вокзал. Начальник дороги, несмотря на протест (просьбы) отца, прицепил для нас директорский вагон. Прощания, пожелания, махания платками, провожали отходивший поезд. Отец провожал нас до Орла: дела мешали ему самому устроить нас в Москве. В Орле простился он с нами и вернулся, одинокий, в Ливны… Тяжела была ему разлука, – но в продолжение пяти лет мужественно нес он добровольный крест, пока не сломились, наконец, и его мощные силы…

_________________

    Отсутствие любимой семьи тяжелым гнетом ложилось на душу Николая Ивановича; но он был человек с твердым характером. Воспитывать сыновей в Ливенском реальном училище он не хотел, потому что мечтал для них об университете, а отвезти их в Москву пансионерами не считал возможным; так как смотрел на жизнь вдали от семьи как на верное средство испортить молодых людей и вкоренить в них задатки дурных привычек. «Семья – главный двигатель воспитания», – говорил он, и этой то семье, этому будущему подрастающих сыновей он принес в жертву личное счастье. Пока дети в Москве учились, он работал для них в Ливнах, а чтобы наполнить как можно более одинокую жизнь, отдался общественной деятельности…

livny011    Но не мне, как дочери и как девушке, тогда еще слишком молодой, судить об общественной деятельности Николая Ивановича. Пусть очертит ее за меня один из его бывших сослуживцев. Вот, что говорит он о ней в «Некрологе», появившемся после смерти отца в «Орловском вестнике»:

    «Общественная деятельность Николая Ивановича нам известна со времени проведения в наш город железной дороги (1870); покойный принимал непосредственное участие в депутации, составленной для ходатайства о постройке на наш город дороги. В 1872 году, при открытии в Ливнах отделения Орловского коммерческого банка, Николай Иванович принял отделение под свое управление, по насто-ятельной просьбе правления, которое не ошиблось в этом выборе. Почти десять лет Николай Иванович управлял отделением с блестящими результатами для дела, несмотря на то, что в Ливнах имеется городской банк. Опытность, практичность и безусловное доверие, которым пользовался покойный, сразу поставили отделение в выгодное положение и внушили торговому миру всю пользу этого, необходимого для него, учреждения. Имя Николая Ивановича, стоявшее во главе, было достаточно для того, чтобы наши во всем сомневающиеся коммерсанты поместили свои капиталы в открывающееся отделение. – «Уж если Николай Иванович взялся за это дело, – стало быть, сомневаться нечего», – говорили они; так популярно было имя покойного. Несколько раз просили Николая Ивановича горожане баллотироваться в головы, – но покойный не искал почетных мест и оставался деятельным без официального титула. В последние выборы [1] Николая Ивановича положительно не выпустили из собрания думы, и на этот раз просьба большинства перешла в требование. Николай Иванович поддался и согласился баллотироваться. С 1880го года начинается его деятельность как городского головы. В лице Николая Ивановича Ливны увидели первого энергичного голову; но смерть отняла поистине хозяина города, дав покойному лишь с небольшим два года для исполнения только некоторых его предположений. В это короткое время Николай Иванович успел все– таки сделать много доброго дела; все время было посвящено покойным на неустанный труд по части городских улучшений и заботы о благосостоянии бедного класса. Одною из первых забот Николая Ивановича было – улучшить наши учебные заведения во внешнем и внутреннем отношениях, что и было им достигнуто. Не забыт им при улучшениях и тюремный замок. Покойный Николай Иванович не любил бесплодной переписки и проектов на бумаге. Каждую мысль он, в случае возможности, приводил тут же в исполнение, и получалось дело, а не бумага, испещренная трескучими предположениями. Так, Николай Иванович, чтобы привести в исполнение свою заветную мысль о капитальной помощи бедному населению города, приступил прямо к делу. – Не говорил он речей в собрании, как это обыкновенно бывает, не писал проектов, даже мысль эту никому не высказывал, а приступил к этому делу по–своему: сел в сани и поехал к более состоятельным обывателям с листом бумаги и, объезжая их, просил пожертвовать что–либо на бедность. До того имя Николая Ивановича было связано с верой в каждую его идею, что в первый же день лист покрыт был весьма крупными цифрами, из которых были записи и в три тысячи. На первых же порах было собрано около десяти тысяч, и в течение полутора года сумма эта постоянно увеличивалась. Так образовался фонд около 13ти тысяч, и составилось общество благотворителей, хотя не носящее официального характера, но делающее добро на столько, что ему могут позавидовать наши «комитеты». Дается денежная помощь истинно нуждающимся семействам, и не копейками, а выдается сумма, действительно, могущая принести пользу. Устроены кухни, где дается бедным ежедневно обед, человек на 100. Этим достигаются две цели: бедные получают помощь, а профессиональные нищие уже не могут так нахально протягивать руку за копейкой на хлеб, ибо они могут получить весьма хороший обед в благотворительной кухне. Это делается на проценты с капитала…

    …Так называемая «базарная» наша площадь представляла собой верх безобразия: полуразвалившийся корпус лавок угрожал опасностью; тут и там торчали сбитые кое из чего мелочные лавчонки, часто покрытые рогожами. Теперь на этом месте с прошлого года красуются прекрасные здания с многочисленными отделениями для лавок; грязь и зловоние уничтожены. Все это было для Николая Ивановича делом одного лета. – Заботясь об улучшении города и быта обывателей, Николай Иванович не чужд был сделать что–либо и для удовольствия общественного. Так, например, ливенский клуб несколько лет ходатайствовал перед думой о разрешении построить в городском саду летнее для клуба помещение с залом для танцев, – но обыватели наши, усматривая в учреждении клуба зародыш разврата и неблагопристойности, ходатайство клуба отклоняли под разными предлогами. Николай Иванович, в первый же год своего управления городом, предложил думе это же ходатайство клуба и, разъяснив собранию толково и ясно цель и назначение клуба, получил от думы единодушное согласие. В настоящее время, в ливенском саду имеются прекрасные постройки, беседки, игры для детей и клумбы. Благодаря единственно Николаю Ивановичу, сад наш мог бы служить украшением большого губернского города.

    Доброй и неутомимой деятельностью Николая Ивановича и его практическими познаниями маленькие люди пользовались с большой пользой. Весь торговый средний класс шел за советом к Николаю Ивановичу и дорожил каждым его словом, а совет, данный покойным, всегда исполнялся свято… Весьма часто Николаю Ивановичу приходилось быть среди торгового люда судьей и в коммерческих недоразумениях, и обе стороны шли к покойному решить свое дело и беспрекословно подчинялись его решению…»

…………………………………

    В Москве отец бывал у нас несколько раз в зиму наездами. Обыкновенно, в первый раз приезжал он на недельку в сентябре или октябре, затем – на Святки, на масленицу и на Пасху. Не стану говорить о радости и оживлении, которые приносили эти приезды: они свежи в памяти Ваших отцов, детки. Спросите, и они расскажут вам, как много удовольствий доставлял им отец всякий раз, как посещал Москву… Какая–то особая атмосфера царила тогда у нас в квартире: радостное оживление, праздничные у вех лица, запах папиросного дыма в комнатах, гости к обеду, вечерами – театр, а после театра – те тихие беседы, о которых я уже упоминала, как о наиболее дорогом для меня…

NI_Maslov005
Н.И.Маслов около 1980 г..

    Лето мы по–прежнему проводили в деревне, и он приезжал к нам еженедельно на субботу и воскресение. С четырех часов становилась няня на балюстраду балкона и смотрела через деревья сада на дорогу, закрываясь ладонью от солнечных лучей. Когда показывалось облако пыли с очертанием экипажа внутри его, няня забирала детей, с криком: «Папа едет!», – бросались они по дороге навстречу тарантаса. Кучер останавливал тройку, дети карабкались к папе, – кто рядом, кто на колени, кто на козлы, и подкатывал к дому нагруженный ребятами экипаж. Папу окружали, папу не выпускали. – «Дайте же, ребята, папиросу закурить!» – говорил он шутливо. А из тарантаса, между тем, вынимали ящик с гостинцами: папа любил лакомить деток. Мне, как старшей, сдавалось все на руки с поручением – угощать всех каждый день; под моим же ведением находился и папин табак. Как приедет, бывало, так сядет на балконе на скамейку и скажет: «Дочка, табачку!» – и дочка вынимает из печки ящик, а папа набивает кожаный порт–табак.

    А воскресные утренние прогулки по полям? Возьмет папа деток с собою и пойдет межой вдоль хлеба или засеянного травою луга. Идет он ровной, неторопливой походкой, с неизменной палочкой в руках, и тихо напевает или насвистывает, – а детки – кто впереди, кто сзади его… Идет он и думает, и где только не бродит его мысль в то время, как солнце обливает поле золотыми лучами, и легкий ветерок перекатывает зеленые волны, и жаворонок тихо поет в вышине… Но больше всего витает его мысль в это время около русых головок вокруг него, и видит он эти головки выросшими, и хочет, чтоб вышли из них честные, хорошие люди… Эх, не дожил он до поздней старости! Не пришлось ему нянчить внуков на коленях своих… И теперь еще не вполне выросли русые головки и проводят по–прежнему лето в Новоселках. Но няня не взбирается на балюстраду балкона: деревья в саду выросли и заслоняют дорогу… Да и ждать некого! Уж три года, как детки проводят одни воскресения и праздники и плетут из цветов венки на зеленую могилу…

                                      ____________________

[1] Тогда семья переехала уже в Москву (мое примечание).

Реклама