1825–1862

Первая глава книги С. Н. Масловой «Мои воспоминания», Часть I

Ученье – свет; неученье – тьма  (пословица)

     – Смотри, ты не очень-то гордись твоим происхождением, сказал мне однажды ваш дедушка. Помни, что твой прадед был разбойником на большой дороге!

     Видите, детки, не высоко восходит ваша родословная! Мой прадед, а ваш прапрадедушка, Петр Степанович Маслов, по преданию, был человек необыкновенной силы и занимался грабежом на больших дорогах, но потом был пойман и наказан плетьми, после чего поселился в уездном городе Ливны (Орловской губернии), где и положил начало нашему семейству. Его сын, Иван Петрович, приписался уже в купцы и женился на Екатерине Николаевне Тихоновой. О характере Ивана Петровича, отца вашего дедушки, я знаю мало: дедушка больше говорил о своей матери, чем об отце; но из других источников я слышала, что он был человек необыкновенной доброты. Эта доброта переходила у него даже в бесхарактерность, и потому главою дома была ваша прабабушка, Катерина Николаевна, женщина редкого ума и энергии. У Масловых был свой небольшой деревянный домик; жили они по–купечески, но не богато. Иван Петрович торговал скотом и часто принужден был делать долгие отлучки на юг, в степи, и на Кавказ, – для закупки товара. Дома оставалась тогда Катерина Николаевна, которая в отсутствие мужа занималась хозяйством и детьми. Детей у Масловых в живых было четверо: три дочери и сын. Старший сын их, Никола, умер очень маленьким, и в честь его младший сын был назван тем же именем Николы (Никола Святоша, 14го октября). Сестер звали: Александра, Олимпиада и Мария. Первая наследовала мягкость и доброту отца и была любимой сестрой вашего дедушки; младшая была очень красива.

     В то время среди купечества заботы о воспитании (детей) дочерей были несложны: надобно выучить их, с грехом пополам, читать и писать, а главное внимание обращалось на рукоделие и хозяйство. По заведенному порядку, сестры ходили на кухню, где учились стряпать, печь печение и сладкие пироги, варить варенье… Работа же их состояла из вязания крючком и на спицах, шитья и вышивания; в то время девушки особенно усердно занимались вышиванием шелками и мелким бисером. Развлечения их были тоже незамысловатое: выйдут вечерком посидеть за калитку, пощелкать подсолнухов или орехов, поболтать да поглазеть на прохожих… По праздникам – утром сходят к обедне, а вечером принарядятся и пойдут с матушкой в городской сад, а не то – соберутся к какой–нибудь подруге. У подруг они проводили время в песнях и разговорах. На подносе подавали им угощение, состоявшее из варенья разных сортов, из пряников и орехов. На каждой тарелочке варенья лежала десертная ложка, и подруги по очереди этой ложкой кушали каждого сорта, передавая тарелочку друг другу. Большое оживление приносили свадьбы. Тогда существовал обычай «смотрин» свадьбы, т. е. приходить под окна освещенной бальной залы любоваться танцующими. Когда ваши бабушки были еще не в возрасте, они ходили «смотреть» всякие свадьбы, но, сделавшись взрослыми девушками, они к знакомым уже сами приглашались на танцы и ходили под окна только к незнакомым. Так текла жизнь сестер. А жизнь брата?

     Брат был здоровый, веселый, бойкий мальчик. Много доставалось ему за его резвость и проказы… До двенадцати лет он рос на свободе и беспрепятственно бегал, где и как ему хотелось. Его любовь к купанию летом приводила в отчаяние мать: в страхе за его жизнь и здоровье, она зашивала ему наглухо ворот рубашки, – но он ухитрялся выворачивать ее на голову и все–таки купался «раз по двенадцати на день». Я знаю два эпизода из детства вашего дедушки, которые он сам в разное время рассказывал мне. Один из них остался в моей памяти, как странный случай несколько необъяснимого характера; другой эпизод – веселого свойства. Катерина Николаевна страдала одной нервной болезнью: она была кликуша. Многие говорят, что такой болезни вовсе не существует, и все кликуши притворяются; действительно, между ними есть, которые играют комедию; но есть и непритворно – больные, и к ним принадлежала ваша прабабушка. Дедушка сам видел, как во время припадков голова ее иногда вдруг поворачивалась так, что лицо приходилось на месте затылка; она хохотала, кричала, плакала. Ни один доктор не в силах был помочь ей, и Катерина Николаевна потеряла уже всякую надежду на выздоровление, как вдруг ей сказали, что в городе есть человек, который хорошо «заговаривает» такие болезни. Послали за ним. Это был совершенно простой старичок. Он потребовал, прежде всего, чтобы принесли из Святого колодца кувшин воды, но, соблюдая при этом строго одно условие: не оглянуться ни разу во время пути. Кого было послать? Катерина Николаевна позвала Николу и рассказала ему, что от него требуют, и какие надежды возлагают на него. Мальчик серьезно и добросовестно исполним поручение. Тогда старик пошептал на принесенную воду, перекрестил ее и велел больной в три приема выпить ее на заре. С тех пор болезнь, как рукой сняло, – а происшествие это навсегда врезалось в память Николая Ивановича. А вот и веселый эпизод. Раз Катерина Николаевна ожидала к себе в гости уважаемого священника, отца Ивана Пятина. Она накрыла стол чистою скатертью, приготовила чашки и насыпала в чайник дорогого цветочного чаю, нарочно припасенного для почетного гостя. День был жаркий. Катерина Николаевна вышла посидеть на крыльцо и послала Николу помахать мух над столом. Но мальчику скоро наскучило это однообразное занятие. Он заглянул в чайник; видит – чай. «Дай попробую». – Вкусно. Щепотка за щепоткой, сухой чай исчезал во рту проказника, – но на последней щепотке вошла мать со своим гостем, и вы можете догадаться о последствиях шалости!

     С 12ти лет Николу стали учить. Был в Ливнах старичок – хорошенько не помню – из духовных или из отставных солдат; этот старичок за умеренную плату, да и то больше натурой, чем деньгами, собирал мальчиков, которых учил грамоте. Учил он по–старинному: аз, буки, веди, – потом – склады, потом – часослов с указкою. К нему отдали в ученье и Николу. Сначала дело шло медленно: память у Николы была плохая; но когда, наконец, он выучился читать на столько, что мог понимать прочитанное, он пристрастился к учению. Натура у него была впечатлительная, восприимчивая; он с жадностью набрасывался на все, что давало пищу его уму и воображению. А в семье его – да не только в его семье, а у всего купечества – смотрели тогда на науку, как на дело второстепенное, на которое тратить много времени не полагается. Выучился мальчик читать, писать, считать на счетах – и довольно! Образование кончено. Подобно своим родителям, смотрели на это дело и сверстники Николы; но сам он был другого мнения… Он не бросил книг, как только избавился от уроков учителя; он, напротив, стал доставать их, где только мог, и все свободное время употреблял на чтение.

     Между тем, он подрастал. Отец и мать начинали смотреть на него, как на будущего помощника, кормильца семьи – и стали приучать его к своему делу, к торговле. Я уже сказала, что отец вашего дедушки был слабохарактерный человек. Его родственники и знакомые стали ему наговаривать на Николу, что из него «прока не будет», что он читает «блудные» книги, что он может почерпнуть в этих книгах вредные мысли… Иван Петрович начал уговаривать сына бросить свои «затеи», – но видя, что слова не помогают, и подстрекаемый насмешками родственников, приступил к строгим мерам. Катерина Николаевна приняла сторону мужа. И всякий раз, как Николу заставали за книгой, мать уводила его в баню, зажимала ему голову между колен и жестоко била его розгой; мальчик под конец не в состоянии был даже кричать от боли, – но так сильна была в нем охота к чтению, что при первом удобном случае, рискуя подвергнуться столь же строгому наказанию, он снова садился за книгу.

     Между тем, занятия торговлей шли своим чередом. Отец стал брать Николу в свои путешествия. Он должен был следовать за стадом коров, как простой пастух, подвязывать им хвосты, смазывать телеги дегтем, править лошадью… Во время остановок он раскладывал костер и варил «кулеш» или «запеканку». После ужина он ложился спать возле огня под открытым небом, кутаясь в армяк, – и часто в такие ночи мечтал, глядя в звездное небо, перебирая в уме свои впечатления, вспоминая все, что вычитал в своих излюбленных книгах… А на утро, с рассветом – опять в путь, через степи и большие дороги, мимо сел, деревень и городов…

     Кроме торговли скотом, Иван Петрович, а преимущественно, как говорят, Катерина Николаевна – занимались мыловарением. У них был возле Ливен небольшой завод, и, когда Николе исполнилось пятнадцать лет, его стали посылать с приказчиком продавать мыло на ярмарках, в окрестные села и города. Во время этих экскурсий он сталкивался с самыми разнообразными лицами; между ними были и такие, которые поощряли в юноше охоту к чтению, говорили ему, что «ученье – свет, а неученье – тьма», и доставляли ему книги. Между тем, дело у него шло хорошо; мальчик он был сметливый и расторопный. Родители не могли пожаловаться на него и мало–помалу примирились с его фантазией. Одно только еще беспокоило их: не сделался бы их сын безбожником? И вот, они заставили его поклясться торжественно, перед образом, что книги, которые он читает, не вредные и не безбожные, и что таких книг читать он не будет. После этого его перестали преследовать родители; но товарищи и знакомые продолжали смотреть на него, как на чудака и упрямца.

     Таким образом, милые детки, ваш дедушка, так сказать, завоевал себе право пользоваться книгами и много потерпел за него. Благодарите же Бога, что ваши родители не только не препятствуют вам читать и учиться, но доставляют все средства к тому… Благодарите Бога – и не ленитесь: будьте достойны вашего дедушки!

     Между 15ю и 20ю годами большую часть времени Никола проводил в лавочке своего отца, расположенной рядом с домом. Там, в промежутках между приемом покупателей он, если не читал, то играл в шашки или беседовал с знакомыми. Каждое воскресение, каждый праздник он обязательно ходил к ранней обедне и сохранил эту привычку до старости. Сестры относились к нему с почтением и, по-тогдашнему, с некоторым страхом. Он очень уважал и любил свою мать. Это я знаю потому, что он всегда с удовольствием вспоминал о ней. Об отношениях же его к отцу я ничего не могу сказать, потому что слышала от него вообще так мало о дедушке, что составила о нем очень слабое понятие. Помню ясно только, что он вспомнил как–то любимую поговорку Ивана Петровича, имевшую, без сомнения, близкую связь с его профессией. Вот эта поговорка: «были бы кости, а на костях мясо будет».

     Насколько помнится, к концу жизни Ивана Петровича дела у Масловых были очень расстроены, а умер он на 75ом году отроду, когда сыну его должно было исполниться 20 лет. Я не знаю о его смерти никаких подробностей.

     Итак, на руках у Николы в 20 лет осталась семья – сестры и мать – и плохие средства. Надо было работать, трудиться, чтобы добыть семье кусок хлеба. Родственники, которые всегда смотрели на Николу недоброжелательно, не только не вошли в положение бедного юноши, но как бы обрадовались его несчастью и еще больше стали смеяться над ним.

     «Ты чуждался нас; ты всегда сидел за книгами; выбивайся сам! Где нам, неучам, помогать тебе, ученому!» – говорили они. Никола не унывал. Он энергично принялся за дела, с помощью матери. К этому времени относится важное событие: знакомство с Горбовым. Это знакомство было первою опорою, первым шагом вперед. Первый период жизни вашего дедушки, до его женитьбы, известен мне только в общих чертах. Поэтому я могу представить только слабый очерк его отношений к семейству Горбова, хотя результат этого знакомства, как я уже сказала, был самый благоприятный. Поговорим же сначала о людях, которые играли такую важную роль в жизни вашего дедушки. Вот, что я знаю о них.

     Старик Горбов, Аким Васильевич, был одним из самых богатых и влиятельных лиц среди ливенского купечества. Это был человек очень умный, человек, получивший некоторое образование (вернее, самообразование), и который стоял по развитию и гуманности головою выше своей среды. Вместе с тем, он был добр и мягок, деликатен и привязчив сердцем. Он имел четырех сыновей, которым дал образование, и вообще считал учение необходимым, что уже одно, как вы знаете, составляло большую редкость в его кругу и в его время. Дом его был открытый и считался из первых в городе; он заботился о бедных по влечению своего доброго сердца и, как человек развитый, заботился о них разумно. И теперь еще в Ливнах существует так называемое Горбовское училище в пожертвованном им здании.

     Как же мог Никола, юноша из бедной, невидной семьи, попасть в дом такого человека? Случай столкнул его с семейством Горбова. Второй сын Акима Васильевича, Михаил Акимович, молодой человек Николиных лет, приехал в Ливны из Москвы, где учился в Практической академии. Из разговоров со знакомыми до него дошли слухи о каком то чудаке Маслове, который схоронил отца, бьется с матерью и сестрами, как рыба об лед, и заводит новые порядки: вместо того, чтобы жить да торговать по-старому, хочет учиться, покупать книги, последние гроши просаживает на этот ненужный хлам…

Mikail_Akimovitch_Gorboff
Михаил Акимович Горбов (1826-1894)

Эти толки заинтересовали молодого Горбова. Кто знает, под впечатлением ли недавно слышанных на школьной скамейке рассказов – о Ломоносове, о Кулибине и других самоучках, по невольному ли влечению молодого сердца к бедному, осмеянному юноше, – только Горбов захотел познакомиться с ним. Когда он поближе взглянул на Маслова, он увидел перед собою не чудака, как говорили ему, а честного, скромного труженика, с небольшими еще, правда, познаниями, но с хорошими задатками и уже некоторым развитием. Он принял в нем участие, обласкал его и – какой восторг для Николы! – стал снабжать его полезными книгами; мало того, вызвался толковать ему, что он не поймет в этих книгах, и заниматься с ним. Закипела работа. Началась деятельность образования, о которой так давно мечтал юноша. Жадно читал он книгу за книгой, по указаниям товарища; жадно слушал его объяснения, увлекаясь беседами с новым другом, который так мало походил на всех прежних сверстников. А молодой Горбов ввел его в дом отца, где старик принял его с радушием, свойственным его прекрасному сердцу. Он пригласил молодого человека бывать почаще и в беседах с ним преподавал ему советы практической мудрости, наставляя, как сына, неопытного во многом юношу…

 

     Не забывайте, детки, никогда, чем вы обязаны старику Горбову и его сыну! Дедушка ваш до конца жизни сохранил с Михаилом Акимовичем приятельские отношения, рассказывал своим детям, как много он обязан ему, а старику сам закрыл глаза и отзывался о нем всегда как о редком, честнейшем и гуманнейшем человеке. Я видела комнату, где он умер: ваш дедушка показывал мне ее. Она теперь составляет одну из комнат ливенской женской прогимназии. Такова уже судьба всех Горбовских домов, что они либо под общественными зданиями, либо под учебными заведениями (Городская дума, Горбовское училище, женская прогимназия). Ваш дедушка рассказывал, с какою любовью он ухаживал за стариком во время его болезни, как старик благословил его, просил передать его благословение отсутствующим сыновьям, и как, умирая, он назвал Николу своим пятым сыном…

     Дай Бог, чтобы и вам, милые детки, довелось в жизни встретить и полюбить хороших людей и приобрести их расположение, – но еще сильнее желала бы я, чтобы вы, подобно вашему дедушке, помнили о добре, которое сделали вам эти люди, и никогда, и ни при ком не постыдились бы с благодарностью помянуть их добрым словом…

                                      __________________

   Когда я увиделась с Михаилом Акимовичем после смерти отца, детки, – он увлекся воспоминаниями о первой поре своего долголетнего знакомства с ним, и из его рассказов я вынесла представление о жизни, которую вел тогда Николай Иванович.

     Представьте себе серенький деревянный домик с мезонином, в глубине двора. В этом домике жил ваш дедушка и родились впоследствии ваши отцы. Наверху, в мезонине, были приемные комнаты; внизу – столовая и спальни. Рядом с воротами, на улице, помещалась небольшая лавочка, где часто сиживал Николай Иванович.

     Матушка его по–прежнему вела хозяйство и время от времени приходила послушать беседы сына и Михаила Акимовича; не раз обнаруживала она при этом ясный ум своими простыми, но дельными замечаниями; вообще, по отзыву Горбова, она была недюжинной женщиной. И наружность ее, по описаниям, была симпатична. Высокая, видная, она ходила всегда в темном платье и повязывала голову наколочкой, – а черты лица ее вы можете приблизительно представить себе, если взглянете на портрет дедушки, который, говорят, очень походил на свою мать.

     Была в доме еще одна почтенная, очень древняя старушка: няня Николая Ивановича, по имени, кажется Арина. Михаил Акимович рассказывал, что она смотрела за птицей и, не умея считать, руководилась тем, что знала по наружности каждую утку, каждую курицу, каждого цыпленка: этак замечательно была развита в ней память глаз. Был еще доверенный приказчик, Евтей Григорьевич, или просто Григорьевич, как все его звали. Я помню этого доброго старичка: он, бывало, покрывал мои шалости, когда я была маленькая, а на рождение или на именины припасал мне подарок. Он умер, когда мне было уже десятый год.

     В то время материальные обстоятельства Николая Ивановича стали поправляться понемногу. Ознакомившись несколько, с помощью Горбова, с химией, он стал делать улучшения на своем мыловаренном заводе, и мыло его стало чище и лучше, чем у других, хотя продавалось по той же из цен. Это стало поднимать его во мнении прежних знакомых. Уже начинали поговаривать: «А Никола то не так глуп, как мы думали!»… С улучшением материального благосостояния у сестер Николая Ивановича появились женихи.

Les_soeurs_Masloff_vers_1853
Сестры Николая Ивановича: Александра Иванова, Олимпиада Аксенова (с Анютой на коленях), Мария Деева. Около 1853 г.

Вскоре младшая и самая красивая, Мария Ивановна, вышла замуж за елецкого купца Деева; второю вышла средняя сестра, Олимпиада. Мария Ивановна недолго пожила на свете и скончалась в молодых летах, бездетною; Олимпиада же Ивановна Аксенова впоследствии овдовела и жила с дочкой в небольшом флигельке рядом с домом Николая Ивановича, а маленькая Анюта сделалась любимицей дяди, который вообще любил детей. Не замужем оставалась только старшая, любимая сестра Александра Ивановна, которая и жила пока с братом и с матерью.

 

     Старик Горбов, как я уже сказала, жил открыто; самые почетные лица города, как из купеческой среды, так и из помещиков, бывали у него. Дедушке вашему, таким образом, приходилось сталкиваться с интеллигентными лицами и приобретать знакомства в кругу образованных людей. От природы открытого и веселого нрава, он был отличным товарищем и, если привязывался к кому-нибудь, то привязывался всей душой; но за то он был вспыльчив, как огонь, и чувствителен к обидам, как все впечатлительные люди. Кроме того, как умный человек, он был осторожен и осмотрителен в одном отношении с новыми знакомыми: если только он замечал, что на него смотрят с пренебрежением, – он сразу уклонялся и держался в стороне. Что же касается до подленькой привычки некоторых особ – заискивать у тех, кто стоит выше по общественному положению, подлаживаться под известный тон, – то знайте, детки, – ваш дедушка не только был сам чужд этого, но и на других, в ком замечал что–либо подобное, смотрел с пренебрежением и насмешкою.

     – «Нет ничего хуже вороны в павлиньих перьях», – или – «была-была бабой, а вдруг дамой стала», – говаривал он часто в таких случаях. А так как люди, которые не понимали его, могли приписать его сближение с интеллигентным кругом общества только тщеславию, то он старался не изменять своего образа жизни и сохранить в нем простоту условий, в которых он был воспитан. Ставши из Николы Николаем Ивановичем, обладая средствами, умственным развитием, – он по-прежнему рано вставал, по-прежнему ходил к ранней обедне по праздникам, постился по всем постам, сидел в лавке и с уважением относился к привычкам матери. Он хотел доказать своим родственникам и знакомым, которые смеялись над ним и чуждались его, что учение и знание не сделало его спесивым или безбожником, что он все такой же, как и прежде, простой и честный. С улучшением средств, Николай Иванович стал покупать книги и выписывать журналы. До сих пор сохранился у нас «Современник» с 1847го года; Николай Иванович выписывал его до прекращения издания. Кроме того, он получал «Время», «Эпоху», «Русское слово», «Атеней», – впоследствии «Русский вестник», а после «Современника» – «Отечественные записки», которые с «Вестником Европы» он выписывал до самой смерти.

     Так, без особенных перемен, протекло девять лет со смерти Ивана Петровича; в 1853м году заболела Катерина Николаевна и в марте месяце скончалась, успев, впрочем, еще при себе выдать Александру Ивановну за калужского купца Иванова. Умирая, она благословила сына и духовным завещанием утвердила за ним все с тем, чтобы он выделил сестер уже сам. Николай Иванович свято выполнил ее волю, – а над могилами Ивана Петровича и Катерины Николаевны поставил общий памятник, который вы до сих пор можете видеть рядом с его могилой.

                                     ________________________

     После смерти матери Николай Иванович зажил совершенно одинокою, холостою жизнью. Около этого времени поступила к нему в услужение Авдотья Васильевна Татарникова, которая и до сих пор живет в нашей семье, на глазах которой женился Николай Иванович, и после его дети. Она так хорошо изучила его привычки, что до конца жизни оставалась его единственной экономкой и камердинером. Мезонин своего дома Николай Иванович стал сдавать внаймы, а сам жил внизу, сохраняя привычки и порядки, заведенные матерью. Обыкновенно утром, когда он пил чай, покуривая длинную трубку, к нему являлись посетители по делу, и он тотчас приглашал их занять место у самовара. Вообще русское гостеприимство – в самом широком смысле было его свойством; он искренно любил принимать и угощать в своем доме. Теперь положение его в кругу купечества обрисовалось окончательно. Не всегда приходили к нему по делу: часто являлись за советом, и являлись те самые лица, которые прежде так насмешливо и недоброжелательно относились к нему. Видите, детки, как сам Бог становится на сторону правого! Кто был прежде ваш дедушка в глазах своих неприятелей? От него ли не отворачивались, над ним ли не издевались?… Между тем он не заискивал в них: они сами увидели с течением времени, что он идет настоящим путем, – и преклонились перед его знаниями, простотою и честностью. Они стали смотреть на него, как на человека, превосходного перед ними, и сумевшего свою жизнь сделать лучше их жизни при одинаковых условиях. Но хотя они уже сознавали, что он прав, они еще в одном не могли согласиться с ним: в том, что и они могут сделать то же, если не для себя, то, по крайней мере, для детей своих, которых можно будет с детства вести настоящею дорогой. Я помню – уже много лет спустя, когда я была настолько велика, что могла слушать и понимать разговоры взрослых, – придет к нам, бывало, купец в длиннополом сюртуке; усадит его отец за чай и станет говорить ему, что «ты», мол, «учи, Иван Иванович или Семен Семенович, своих деток, людьми будут!» И начнет просто и ясно толковать ему практическую сторону знания (о нравственной с ним и толковать было бы нечего), а купец только переминается, да отделывается общими фразами: «Оно так, Николай Иванович, кто говорит»…, – а сам в душе не только сомневается – просто не верит. «Что же с ними поделаешь?» – скажет, бывало, отец по уходе гостя и махнет рукою. А главное, детки, что еще возбуждало доверие к Николаю Ивановичу, – это его необыкновенная прямота и честность. Никогда не любил он употреблять окольных путей, всегда действовал напрямик, бывал под час даже резок, – но в его резкости звучала правда. Он был человек нравственный в высшем значении слова – вы увидите это из всего склада, из всей истории его жизни, – и всеми окружающими единогласно, хотя безмолвно, был принят его высокий нравственный авторитет…

     Но я начала говорить о холостой жизни Николая Ивановича. Он обедал в 12 часов и приобрел привычку спать после обеда, – а вечер, если не предстояло каких-нибудь особенных экстренных дел, проводил за чтением или со знакомыми, преимущественно, такими же холостяками, как и сам… Тут они вместе толковали, судили, спорили, – не прочь были и повеселиться, принять участие в общественных удовольствиях.

АИ_Лебедянцева_и_НИ_Маслов
Анюта и Николай Иванович Маслов.

Часто прибегала из флигеля маленькая Анюта [1]↓. Николай Иванович сажал ее на колени, носил, целовал, кормил гостинцами. Он решил воспитать полусиротку, дать ей образование; мать, может быть, в душе находила это лишним, но прекословить брату не смогла [2]↓.

     Так протекло лет семь, восемь. Николаю Ивановичу было уже за 35 лет; он подвигался к возрасту, когда человек подумывает о семье, о том, чтобы не остаться одиноким к старости. А ему, с его впечатлительной душой, с его расположением и любовью к детям, тем более улыбалась семейная жизнь. Дела его шли хорошо, он имел состояние, положение, даже вес в городе. Любая из купеческих дочерей пошла бы за него, – но не такой жены ему хотелось. Он хотел иметь жену более образованную, чтобы видеть в ней друга и товарища, с которым можно делиться мыслями. Случай столкнул его с такой девушкой.

Маслова_Елизавета_Васильевна_x300
Елизавета Васильевна Маслова (Положенцева)

     Николай Иванович сдал квартиру в мезонине одному молодому помещику, Дмитрию Васильевичу Положенцеву, который оказался добрым малым и хорошим товарищем. Он часто бывал у Николая Ивановича и приглашал его к себе. К Дмитрию Васильевичу приезжала гостить сестра из деревни. Николаю Ивановичу понравилось сначала ее ровное любезное обращение; он стал присматриваться и заметил, что Елизавета Васильевна – девушка неглупая и с характером, именно такая, которая могла бы поставить его дом, как ему хотелось. Он стал ухаживать и сделал предложение. Елизавета Васильевна подумала и нашла партию подходящей. Как девушка умная, она не задумалась перешагнуть через дворянские предрассудки, бывшие в то время еще в полной силе. Николай Иванович ей нравился – она пожертвовала ими для своего счастья. Такой поступок в те времена именно был жертвой, так как с замужеством ей пришлось прервать сношения со многими родственниками… Но она никогда не раскаялась в нем: Николай Иванович дал ей любви больше, чем всякие родные, дал ей средства, видное положение в городе. – Свадьбу отпраздновали в Задонске; после венца молодые уехали в Петербург, а через месяц вернулись в Ливны, где между тем, по распоряжению Николая Ивановича, отделывался дом.

     На этом, милые детки, мне приходится покончить первую часть моих воспоминаний. Теперь уже не разбросанные сведения, собранные там и сям, будут руководить моим рассказом, а личные впечатления; я покажу вам Николая Ивановича, преимущественно, как отца.

_______________________

 

[1] Анна Ивановна Аксенова, в замужестве Лебедянцева (1851 – 1942), рано лишившаяся отца. Впоследствии Анна Ивановна вышла замуж за высокопоставленного калужского чиновника Никандра Александровича Лебедянцева. Она и ее незамужние дочери Наталия и Ольга Лебедянцевы, в свою очередь, в 1929 году взяли на воспитание осиротевших дочерей Михаила Николаевича Маслова – Елизавету Михайловну Маслову (в замужестве Титову) и Марию Михайловну Маслову (Лодкину). Сын Анны Ивановны Александр Никандрович Лебедянцев был известным агрохимиком, директором опытной сельскохозяйственной Шатиловской станции в Орловской области и профессором Московского университета. Похоронен вместе с сестрами на Новодевичьем кладбище (Прим. А. А. Лодкина).

[2] Анюта оправдала надежды дяди и кончила с шифром [3] в Орловском институте (Прим. автора воспоминаний).

[3] Шифр — знак отличия в виде вензеля царицы — высшая награда отлично окончившим курс институткам (Прим. А.Л).

Реклама