Воспоминания Александра Сергеевича Лодкина об отце

Публикуем расшифровку магнитофонной записи интервью, данного Александром Сергеевичем Лодкиным (1933-2009), сыном Сергея Ивановича Лодкина, представителю Общества «Мемориал»  Н.С. Крук 15 августа 1996 г.

К. — Расскажите нам, пожалуйста, про Вашего отца.

1992
А. С. Лодкин, 1992 г.

Л. — Что я могу сказать? Отец прожил довольно сложную жизнь, сложную в том смысле, что в период становления его… [пленка прерыв.] Вера Иосифовна, моя бабушка, его мать, была садоводом и цветоводом. У нее был прекрасный цветочный сад, в котором, видимо, и отец работал, потому что он на всю жизнь сохранил любовь к цветам, именно к цветам, не к овощам, не к плодовым деревьям, а именно к цветам. А его отец, по-моему, если мне память не изменяет, был бухгалтером. Во время революции сначала их уплотнили, оставив в доме одну комнату, а потом просто-напросто выселили. Отец уехал учиться в Петроград, и поскольку он был из мелких служащих, не из дворян, но и не из рабочих, поэтому поступить куда-либо учиться ему было весьма трудно. Сначала, я помню, что он учился какое-то время в техникуме, а потом через какое-то время, когда что-то утряслось, не знаю уж как, году наверно в 25-м, 24-м он поступил на кораблестроительный факультет Политехнического института. Тогда еще не было Кораблестроительного института. Вот он там учился и где-то в 29-м, не то в 30-м году он закончил, как-то о происхождении его немножко забыли, хотя было много мытарств, он сумел все это преодолеть. Тогда еще не было железного занавеса, и учеба в ВУЗе как правило сопровождалась практиками за границей, в частности он был в Гамбурге на судостроительной верфи и в Глазго в Англии. Оттуда даже вот несколько писем матери.

К. — Они у Вас есть?

Л. — Да, сохранились, но надо поискать, но я думаю, что это не имеет отношения к его дальнейшей работе в КБ, поэтому это может и не очень существенно.

После окончания института до 33-го года он работал на [Балтийском судостроительном и механическом заводе], в трудовой книжке указано, кем он работал, сейчас уж не помню. И значит 8 декабря 33-го года ночью его арестовали, мне в то время было 2 месяца. Был произведен обыск как обычно, его увезли, и до марта 34-го года он находился под следствием. А в марте 34-го года так называемая тройка вынесла ему приговор сразу по шести пунктам 58-й статьи: там и шпионаж, и измена Родине — в общем с 6-го по 11-й пункт 58-й статьи. И как враг народа он был соответственно осужден на 10 лет лишения свободы. … года он провел на строительстве Беломорбалта, в частности, через два или три года мы с матерью ездили к нему в Пиндуши. По документам я вижу, что он там работал на пиндушской верфи, но мне помнится, что какое-то время он работал самым обычным рабочим. Я знаю, у него остались навыки катать тачку правильно, чтобы можно было целый день ее катать.

В это время, когда мы ездили, мать выяснила, что у него стало неважно с легкими, что-то вроде туберкулеза.

К. — Когда это было?

Л. — Я боюсь точно сказать, но я во всяком случае помню эту поездку, пребывание в Пиндушах, саму поездку в поезде. Это от Медвежьегорска самое начало Беломорбалта на Онежском озере, если на карте посмотреть. Он там с 34-го года был, а поскольку я это помню, значит мне было по крайней мере не меньше трех лет, отсюда следует, что это был 36-й, ну может 35-й годы.

Мать в это время забеспокоилась. Нужно сказать, что в то время, когда жены заключенных пытались как-то облегчить участь своих мужей, это было, кстати сказать, нечасто, потому что в большинстве случаев и приветствовалось властью, чтобы жена тут же отказывалась от мужа и разводилась. Но мать в этом отношении была совершенно строгих правил, она говорила, что она этот нечеловеческий … и идти у него на поводу она не хочет, как бы ей тяжело не было, она будет добиваться реабилитации мужа или будет его ждать до конца. Ну, так оно в общем-то и было, то есть она ни замуж не выходила, не было у нее никого, я знаю точно. И она стала беспокоиться, в то время, надо сказать, такие жены, верные мужьям заключенным, они общались между собой, и информация какая-то о возможностях всегда проникала. И в частности выяснилось, что жена Горького, Пешкова, организовала комитет помощи политическим заключенным. Я даже нашел в Москве место, где находился этот комитет: от улицы Горького к Пассажу по какой-то из улиц, я не помню, я Москву не очень хорошо знаю, справа в сером доме. Вот там мне москвичи показали, что там находился комитет помощи политическим заключенным. Мать написала Пешковой, и надо сказать, что она получила ответ, это письмо к сожалению не сохранилось, я его не видел. Но результат был налицо. Мать просила, что в связи с его плохим состоянием здоровья и тем, что он хороший специалист с высшим образованием, что было бы разумным использовать его на работе по специальности, а не на строительстве. Нужно сказать, что это возымело действие, отец вскоре был переведен в Кресты, в конструкторское бюро, которое занималось морской артиллерией.

К. — Видимо, это был 37-й год.

Л. — Я думаю, что что-то да, в этом ключе. После этого мы с матерью регулярно, раз в месяц по-моему, получали возможность видеться с отцом. Я помню эти двойные-тройные двери с решетками, которые с лязгом открывались. Вот мы туда ходили, как и многие-многие жены.

 К. — Это вы в течение 10 лет ходили?

 Л. — Нет, до начала войны, до 41-го года. Ахматова говорит: «Ненужным придатком болтался возле тюрем своих Ленинград». Действительно, там выстраивались очереди, как она пишет в своем Реквиеме. И туда мы ходили. У нее тоже был сын посажен, муж был вообще расстрелян, Николай Степанович Гумилев. О нем я потом отдельно скажу, Вы мне напомните, это касается уже личных пристрастий отца.

К. — Литературных?

Л. — Да, не только литературных, у него было несколько таких любимых вещей.

Он там работал, когда началась война, то мы потеряли всякую связь. Очень долгое время нам никто не отвечал, куда делось это КБ, естественно, уже было не попасть на свидание. И мы не знали, то ли их отправили на фронт, то ли их эвакуировали, то ли они остались в Ленинграде. Во всяком случае до 43-го или даже до 44-го года, наверно — 44-го, мы ничего о нем не знали и как многие в те времена считали, что где-то он погиб. Неожиданно случилось очень радостное для нас событие, когда вдруг в 44-м году появился к нам в квартиру, мы жили тогда на Чайковской, 25, около Литейного, в квартиру пришел человек в военной форме майора, я тогда не умел различать, особенно каких войск. Он представился. Этот человек сыграл очень большую роль в жизни отца и нашей жизни. И как часто бывает в жизни — мир тесен, и даже тогда, когда уже я, сам будучи инженером, работал в Научно-исследовательском институте, я встретился снова с этим человеком, он был у нас в институте … по хозяйственным делам. Имя его — Семен Фаддеевич Пивоваров. Надо сказать, что это был майор НКВД, непосредственный начальник фактически заключенных, то есть он не был начальником всего конструкторского бюро. Но дело в том, что конструкторское бюро — специфическая организация, с одной стороны там должны быть руководители технического направления, а с другой стороны должны быть и надзиратели, поскольку это заключенные. Так вот он был со стороны надзирателей. Майор НКВД — это была достаточно высокая должность. Первый раз я удивился и первый раз я услышал тогда: заключенные, общаясь с человеком, со своим охранником из НКВД, называли его за глаза — «Семен-голубая-душа».

К. — А где Вы это могли слышать?

Л. — От отца, от других, мы же встречались потом, после его освобождения, с Белявиным Павлом Александровичем, в частности у нас часто на даче был. Короче говоря, этот Семен Фаддеевич Пивоваров — это совершенно замечательный человек, по-моему, он вообще работал в НКВД только с одной целью, чтобы помочь этим несчастным заключенным перенести ужас вот этих лагерей и тюремного заключения. Он был одинок, насколько я знаю, под конец жизни у него была только племянница, он никогда не был женат, у него не было детей, родителей уже тоже в то время не было, он был немножко старше отца. Человек, который вообще знал прекрасно русскую культуру и очень многим помогал выжить. В частности, я знаю, что он помог выжить фактически во время войны еще одному человеку — известному литературоведу, профессору Эйхенбауму, Борис Эйхенбаум, я не знаю его отчества. Знаю только его семью, знаю его дочь, Ольгу Борисовну, знаю его внучку — Лизу, она потом вышла за Олега Даля замуж.

К. — Если он работал в КБ, как он?..

Л. — Он просто был с ними знаком. Когда уже возвратили в Ленинград КБ, он привозил продукты, голод же был еще в 44-м. Дело в том, что Эйхенбаум был опальный профессор за его работы о русских поэтах Пастернаке, Мандельштаме, он был в опале. И по сему случаю выжить таким людям очень трудно было, потому что Союз писателей в этом случае никак не помогал им просуществовать. Семен Фаддеевич вот это вот делал.

Одним из серьезных его пристрастий была дружба с известной балериной Татьяной Михайловной Вечесловой. Я в частности еще мальчишкой возил ей к дню рождения подарок от него, по просьбе его передавал, поскольку он был в это время не в Ленинграде.

Короче говоря, Семен Фаддеевич приехал, сказал, что он работает вместе с моим отцом, то есть с мужем матери, Александры Павловны, с Лодкиным Сергеем Ивановичем, что он жив, здоров, что они сейчас работают, КБ переведено в другой город (он не имел права, конечно, открывать местоположение их, мы потом только узнали, что это был Молотов, то есть Пермь) и что скоро приедет, что он на очень хорошем счету, что у него большие успехи творческие и возможно после освобождения он получит всяческие награды.

К. — Но скажите, пожалуйста, но в принципе в 44-м году он уже должен быть освобожден или он был уже вольнонаемным?

Л. — Он был вольнонаемным. Я думаю, что все-таки это был 43-й год еще, зима, это была зима. Я думаю, что Семен Фаддеевич просто имел возможность какую-то проехать через кольцо тогда еще существовавшей блокады, потому что в 44-м мы уже знали официально, что отец освобожден. По документам судя, я посмотрел, в июне 43-го года было его дело рассмотрено и он был освобожден досрочно…

К. — Даже досрочно?

Л. — Досрочно, но на полгода, потому что 8 декабря у него срок кончался, а его в июне освободили со снятием судимости. И после этого он сразу же был назначен вольнонаемным, по-моему начальником отдела.

К. — …главный конструктор

Л. — Это позже. Вот давайте смотреть, вот трудовая книжка. 43-й год, июль — так…, нет, зачислен на должность главного конструктора КБ-172. Июль 43-го года, в июне его освободили, в июле он был зачислен вольнонаемным. Это запись в Молотове. А в 45-м в мае написано: уволен в связи с реэвакуацией в город Ленинград, то есть они были переведены из Молотова, из Перми. Короче говоря, только в 45-м году они возвратились из Перми, поэтому мы встретились с отцом уже в 45-м году.

К. — Как вы встретились? Вы стали вместе жить?

Л. — Да, он приехал и жил вместе с нами.

К. — Вы говорили, что где-то вы жили в Репино?

Л. — В 45-м году по его приезде нескольким людям из руководящих работников КБ в Репино были предоставлены коттеджи, дачные домики, для отдыха. В частности, я в документах нашел имя Федорова, одного из начальников, затем Симановича. Мы жили только летом, в конце лета появились хозяева этих коттеджей, потому что Куоккала это Репино, оно же было до 40-го года фактически в Финляндии, это же было присоединено к СССР только в 40-м году. И вот в 40-м году кто-то из людей уже поставили свои дачи, и в 45-м году в конце лета приехали хозяева. Поскольку приехали хозяева, до суда не дошло, просто эти дачи были освобождены, больше мы там никогда не жили.

Вернулся, потом действительно были награды…

К. — А Сталинскую премию он получил в 46-м?

Л. — Да, в 46-м году, он как руководитель проекта в числе еще трех, то есть четыре человека получали Сталинскую премию.

К. — А Вы не помните за что?

Л. — Я помню хорошо, я знаю просто эти эсминцы, это проект башенных установок…

К. — Б-2-ЛМ?

Л. — Я не знаю названия башен, хоть я и корабел, но с морской артиллерией я не был связан. На эсминцах 30 бис. Проект 30-бис. Они еще после войны, в конце 50-х годов я их просто видел в Севастополе. Кроме того, у них было довольно много других изобретений, в частности, я помню (он мне рассказывал), что им удалось решить одну из таких непростых задач — это круговое преследование самолетов зенитной установкой. До этого зенитные установки работали так: они могли подняться от горизонтального положения до вертикального, а потом для того, чтобы следить за самолетом, они вынуждены были повернуться на 180 градусов и опять с зенита преследовать его уже по горизонтали. Это было крайне неудобно, потому что на это уходили какие-то секунды, на переворот, часто цель теряли. Вот они в частности разработали такой проект, где зенитная установка без разворота могла через точку зенита склоняться уже и назад тоже. Вот такое изобретение было. Возможно, одно из свидетельств, которые я Вам сейчас покажу, как раз касается этого. Как Вы понимаете, в таких свидетельствах не расшифровывалось, просто за вклад…

К. — А Вы не можете вспомнить, еще над какими проектами он работал?

Л. — Во-первых, все это вещи были достаточно секретные, поэтому мне, тогда еще мальчику, он не очень много рассказывал. Он вообще очень мало рассказывал о своей жизни в заключении. Я, например, ни разу не смог добиться от него, и мать, и я несколько раз спрашивали: били ли его на допросах? Он ни разу не сказал ни да, ни нет. Не хотел, видимо. После этого мы жили более-менее спокойно, он работал, мать его ушла с работы после этого. Отцу удалось, поскольку его мечтой было — иметь участок и разбить сад, ему удалось через министерство, непосредственно замыкался на наркома обороны Дмитрия Федоровича Устинова (телеграмма поздравительная от Устинова ему, может быть, в связи с орденами, может быть, в связи со Сталинской премией), ему удалось получить участок в Токсове. Там мы построили дом потихонечку, начали с денег, которые он получил [???], конечно, этих денег не хватило, были постоянно в долгах, жили в общем впроголодь, но дом все-таки поставили. И надо сказать, что отец с матерью превратили этот участок в ботанический сад буквально, на загляденье. Он очень увлекался этим, многим ботаническим садам, в частности, в Риге тогда привезли коллекции из гитлеровской Германии…

К. — Давайте к работе поближе вернемся.

Л. — Вы знаете, пожалуй, я больше ничего не могу сказать. Работал он, работал, конкретно — над чем он работал — это я сказал, больше я просто этого не знал. Потому что это не было принято делиться этим, потому что человек на секретной работе не имел права рассказывать ни жене, ни сыну ничего. Поэтому я этого ничего просто не знал.

К. — Мы с Вами говорили о том, что Сергей Иванович наизусть знал «Евгения Онегина», Вы сказали, что он наизусть знал и Гумилева.

Л. — Дело в том, что Гумилев был его любимым поэтом, его он любил больше всего. Любить Гумилева в то время (Гумилев был расстрелян) было в общем-то опасно, но тем не менее. Поскольку отец всегда увлекался книгами, редкими причем книгами, среди его ближайших знакомых, хороших друзей, были практически все книжники Ленинграда, в частности очень известный книжник Федор Григорьевич Шилов. Потом он тоже жил в Токсове, мы с ним общались. Они просто-напросто, зная это его увлечение (в принципе магазины не имели права, когда произведения Гумилева кто-то приносил, продавать, они не имели права брать), поэтому тот же Федор Григорьевич и еще другие книжники…

К. — Это после войны было?

Л. — И до войны тоже, то есть вся эта дружба еще с 30-х годов. Они что делали? Просто-напросто они расплачивались, никак не оформляя эти книги, они расплачивались своими деньгами и потом отдавали эти книги отцу. Поэтому у него было довольно много собрано Гумилева, но в то время это были не поздние издания, как теперь, а только фактически первые издания. В связи с Гумилевым, конечно, и Ахматова, ее несколько книг было, сохранилось несколько книг с дарственными надписями. Гумилева он знал буквально наизусть, то есть все, что только могло быть.

Я упомянул о необычном подарке Татьяне Михайловне Вечесловой. Дело в том, что Семен Фаддеевич попросил отца подобрать к дню ее рождения, не помню точно, когда это было, поздней осенью…

К. — В каком году?

Л. — Это было наверно в 45 или 44-м году, я не помню.

К. — Он уже был освобожденный?

Л. — Да-да. Он уже был здесь, отец. Отец долго ломал голову, что же подарить Татьяне Михайловне, известной балерине, такого редкого, необычного. В результате он купил где-то в антикварном магазине очень красивую шкатулку деревянную резную, в этой шкатулке лежали порядка 10 книг, первых изданий Гумилева. Вот эту шкатулку я как вестник любви отвозил Татьяне Михайловне, она тогда жила на Бородинской улице, это я хорошо помню.

К. — От Пивоварова?

Л. — От Пивоварова. Я тогда был мальчиком, помню — я вошел, она расчувствовалась, поцеловала меня, вынесла шоколадку, в то время плитка шоколада — это была такая невидаль, нашего причем шоколада, не американского, к которому мы если не привыкли, то видели его. Чтобы закончить эту историю с Татьяной Михайловной, то надо сказать, что уже в девяностых годах, немного раньше, в 85-м может быть, когда пошел разговор о реабилитации Гумилева (первым это сделал Евтушенко в газете, я ему за это очень благодарен), встал вопрос о том, что надо бы издать. Потому что первые издания, естественно, это библиографическая редкость, люди должны получить возможность читать Гумилева в подлиннике, но еще издания тогда не было. А мне очень хотелось иметь фотокопии хотя бы или ксерокопии тогда уже можно было сделать с этих изданий, я позвонил Татьяне Михайловне, по справочному узнал ее телефон. Назвался, напомнил ей эту историю, и надо сказать, то ли возраст у Татьяны Михайловны был уже слишком большой, в общем она разговаривала вежливо, но довольно отчужденно. То есть она эту историю с подарком по-моему даже и не вспомнила, хотя сделала вид: да-да, помню. И когда я попросил: не мог ли бы я снять копии с этих книг Гумилева, она сказала: «Я должна поискать, может, у меня что-то и сохранилось, а может и нет, столько лет прошло. Вы позвоните мне через несколько дней». Когда я позвонил, она сказала: «Вы знаете, я к сожалению ничего не нашла». Вот на этом вся история с Гумилевым и закончилась.

Так вот, Семен Фаддеевич Пивоваров, с чего я и начал разговор, он очень хорошо знал русскую литературу.

К. — Вот Вы здесь не сказали, а мне по телефону говорили, что он специально даже свой отпуск тратил…

Л. — Да, когда он первый раз приехал к нам, потом я уже узнал от отца, что Семен Фаддеевич объездил по адресам всех своих подопечных, заключенных.

К. — Их же много было.

Л. — Много. Но в основном это были ленинградцы и близлежащие какие-то районы, во всяком случае он объездил все семьи, передал письма, что вообще говоря, было категорически запрещено, то есть он нарушал всяческие инструкции НКВД, которые не разрешали ему это делать. И более того, он в каждую семью привез посылку с продуктами.

К. — От кого посылка?

Л. — От заключенных своих, то есть от мужей.

К. — А каким образом это все организовалось, такое количество посылок?

Л. — Вот это уж, извините, не знаю. Но нам он, во всяком случае, привез посылку, я помню, что там было.

К. — Продуктовая посылка?

Л. — Продуктовая. Надо сказать, что в Перми они уже питались довольно прилично и почти все, зная, что появится возможность передать посылки родным в Ленинград, они все собирали продукты и берегли их для таких посылок. Вот в частности в нашей посылке была большая банка баклажанной икры, литровая почему-то, таких я больше никогда не видел, и металлическая банка красной икры. Красная икра только теперь — это деликатес и очень дорогой, тогда это в общем-то стоило копейки, кстати сказать, это была довольно обыденная пища. Шоколад, еще что-то, печенье всякое, какие-то галеты.

К. — Это если одному человеку такая посылка… а сколько же он таких посылок?..

Л. — Вы знаете, я думаю, он намучился, конечно, с этими посылками, но тем не менее он их привез, нам он точно привез, потом отец мне говорил, что он практически всех объездил. Недаром его называли Семен голубая душа.

К. — Скажите, пожалуйста, Александр Сергеевич, каких [???] ОКБ-172 Вы помните?

Л. — Лично я был знаком только с Павлом Александровичем Белявиным и потом в Кораблестроительном институте учился вместе с его сыном. Помню только, что меня всегда удивляли его странные отношения с женой: всегда к друг другу обращались только по имени-отчеству и на Вы. Из вольнонаемных помню немножко [???], то есть не из вольнонаемных, а я имею в виду работников НКВД, с которыми жили на даче, я их всех знал. … Понаслышке знал, что Кун — художник, который рисовал вот эти картинки к поэме отцовской.

К. — Которые будут представлены на выставке. А еще помните: по телефону мы с Вами говорили о Папмеле.

Л. — С именем Папмеля мне пришлось познакомиться уже по моей работе, после окончания Кораблестроительного института я работал инженером [???], занимался гребными винтами, в частности, проектированием [ВРШ – винтов регулируемого шага] основным материалом для проектирования [?НТФ] был так называемый УРГВ, аббревиатура, означающая «Уточненный расчет гребного винта» Э. Э. Папмеля, он к тому времени уже умер, он тоже кстати сидел и у УРГВ он написал заключение. Поэтому несмотря на то, что сама методика не имела ничего секретного по существу, она была засекречена только потому, что автором ее был человек репрессированный. [??? прерывания в записи] и тут же их посадили всех к нему.

К. — Он выбрал тех, которые уже сидели, так пишут.

Л. — Сам я 35 лет проработал в НИВК — ЦНИИ Крылова, был сначала в Ленинграде, потом переехал в Севастополь по особым причинам — сын заболел, там тоже в филиале ЦНИИ Крылова работал … винтов с особыми свойствами.

Реклама